— Славы? Зачем же мне слава?
Елисавета покраснела почему-то и сказала нерешительно:
— Слава влечет к себе многих. Должно быть, в ней есть какой-то сильный соблазн.
Триродов говорил досадливо:
— А кто славен? Певица кабацких песен, сладкий тенор, претенциозный романист, человек, сделавший крупный скандал, человек, создавший вокруг себя удачливую рекламу. Чего она стоит, эта слава, вырванная у тупой, злой толпы! С каким злорадством ловят люди вести о каждом неловком шаге того, кто вознесен ими! и как они грызут и травят вознесенного, когда пошатнется его утлый пьедестал! Нет, мне славы не надо.
Тихо сказала Елисавета:
— Есть чистая слава.
Но мечтательная кротость ее синих глаз говорила, что Елисавета думает теперь о чем-то ином.
Триродов видел, что Елисавету больше занимают мысли о их будущей жизни вдвоем, чем об его внезапных планах. Он спросил:
— Ну, что у вас дома?