Громадный каменный дом, на который взглянешь и сразу становится скучно и томно, и дивишься, как могут люди жить в таком сером, грязном, скучном остроге. Преувеличенно-грубые дворники у ворот и на дворе. Ненужная неряшливость на этом дворе, уныние каких-то ржавых, безграмотных вывесок. Лестница, точно нарочно, чтобы дразнить и мучить, смрадная, темная и скользкая. И так долго поднимаешься в ее нескончаемом смраде до пятого этажа. Дергаешь медную ручку звонка, — и она погнутая и поломанная.
Звякнет звонок за дверью. Шаги за нею. Утомленно-ласковые глаза домашних.
— Ну что?
Ах, что сказать!
— Ну, ничего, все благополучно. Была там-то, видела то-то.
Квартира с рыночною, дешевою мебелью, к которой привыкли и которая потому мила. Ах, все такое привычное, — и это смрадное томление на лестнице, и это чадное томление из кухни, где ворчит на что-то глупая, грязная и злая кухарка, и это тихое томление дома, в защите стен, всегда унылых, в бедном уюте домашнего очага!
Ряд милых, утомленно-бледных лиц, и на каждом напряженное выражение бодрости, словно говорящее:
— Ничего, что ж, жить можно.
Или еще:
— Сыты, одеты, обуты, — чего же больше?