Думка заговорила, смеясь:
— Да как же, — Николай Иванович…
Елизавету Думкин смех совсем вывел из равновесия. Уже не думая о том, что Шубников может услышать ее, и не заботясь ничуть о мелодичности своего голоса, она закричала:
— Как ты смеешь смеяться, когда с тобою разговаривают!
Фраза, которую в этом самом составе слов уже успели повторить целые полчища больших и маленьких, домашних, школьных, казарменных, канцелярских и всяких иных деспотов. И, как много раз раньше, формула произвела свое действие, — стукнула как раз по тем нервам, которые заставили вздрогнуть Думку, как заставляли под бичами тех же глупых слов вздрагивать неисчислимые множества других окрикнутых. Думка робко сказала:
— Извините, Елизавета Павловна, но Николай Иванович…
Елизавета опять оборвала ее криком, весьма далеким от музыкальности:
— Что это за фамильярности! Какая я тебе Елизавета Павловна! Помни свое место, дура этакая!
— Простите, барышня, — сказала Думка, улыбаясь.
В ее сознании все еще преобладала смешная сторона всего этого происшествия, и ей никак не удавалось испугаться гневных окриков и злых глаз разъяренной своей госпожи. И некстати вспоминались очень подходящие к обстоятельствам и совсем не соответствующие серьезному настроению слова старой кухарки про Елизавету: