И старуха истово открестилась от представлений нечистых, от чар вражьей силы. Ленка засмеялась:
— Еще что придумаешь?
— Да правда, сущий испанец, — уже несколько добродушнее говорила старуха, утихомиренная призванною ею силою святого имени и креста Господня. — Нет, а ты, Ленка, послушай-ка, что тебе мать-то скажет.
— Такой мерзости я не сделаю, — упрямо шептала Ленка. Мать махнула на нее рукою.
— Вот поговори с дурою! Слова молвить не даешь. Я разве это тебе хочу сказать, чтобы ты бедных людей купчишке продала? Ты только вид такой ему подай, аспиду-то этому безрогому, приспешнику комолому, будто ты с ним согласна.
— Что ж я ему врать-то стану! — недовольным голосом сказала Ленка.
— И ври, ври поглаже, прямо в глаза ему со всем твоим нахальством ври, бойко ври, как на кобыле будто едешь, — настаивала старуха. — Ареда этакого обмануть даже и не грех, совсем даже напротив. А он тебе сразу поверит, — эта анафемская команда злому слову всегда поверит, потому что настоящий разум только от Бога, а у них, у недобрых-то, вместо ума одно мечтание. Он поведет тебя к хозяину-то своему. А ты, как придешь к Горелову, ты не будь глупа да Горелову-то всю их подлую интригу возьми да и докажи. Только попроси, чтобы он тебя не выдавал. Вон и останутся они таким манером в дураках.
Ленка засмеялась. Поцеловала старуху. Сказала:
— Ты у меня, мамочка, министр, посоветуешь, тебя только слушайся. А я, пожалуй, и вправду так сделаю, натяну нос господину инженеру. Да еще какой большой!
Мать была очень довольна, — сидела и надмевалась: не часто бывало, что Ленка ее слушалась. Она повторяла: