— Я читал в здешней газетке, — это оттого, что в Сибири тайга горит.
— Ну? Так далеко приполз? — с удивлением спросила Катя.
— Может быть, и правда, — говорил Лаврентий. — На земле все связано одно с другим. Здешние мужики говорят, что там, где-то за Волгой, торфяные болота горят. А мне, знаешь, Катышок, нравится этот туман. Так сквозь него все красиво, как во сне праздничном. Словно что-то лучше жизни.
— Лучше жизни нет ничего, — с убеждением сказала Катя.
Лаврентий посмотрел на нее строго. Она повела тонким плечиком и сказала:
— Если понадобится, я отдам жизнь за других. Скупиться не стану, но все-таки это самое лучшее, что у нас есть.
По узкой тропке поднялись они на дорогу и разошлись, каждый к себе.
Лаврик поднялся на террасу, где обедали. Отец в серо-зеленом кителе стоял в дверях из гостиной, прислонясь к косяку двери, и улыбался. От улыбки его суровое, исхудалое лицо совсем переменялось и казалось добрым, простым и таким красивым, что становилось понятно, как в этого человека должны были влюбляться женщины.
— Где же твой костыль? — опасливо спросил Лаврик.
— Да что, брат, костыль, — дома остался. Учусь пользоваться искусственною ногою. Ничего, хожу понемногу. Отдохнул, нервы стали покрепче, и уж не тянет каждую минуту, как прежде, за костыль хвататься, чтобы не упасть.