Время было весеннее, теплынь стояла. Вышла Ганнуся в садик; деревья уже опушились свежей зеленью, уже распустившаяся сирень наполняла садик своим сладким, пряным запахом, а между ветвей древесных звонко и немолчно перекликались веселые птицы. Ганнуся побродила по узким тропинкам и в неге какой-то и истоме упала на сочную траву, в тени старой липы и замерла, задумалась.
Она слышала как стучит ее сердце, она чувствовала как кровь то приливает к лицу, то отливает. Она ждала чего-то, ждала вопросительно, с мучением и тревогой.
И дождалась.
Вот он перед нею — ее властелин, ее мучитель. Что он несет ей: смерть или жизнь?
Она приподнялась, слабо вскрикнула, боязливо взглянула на него, вспыхнула вся румянцем, опустила глаза и схватилась за сердце… А он стоял и любовался ее красотой и смущением. Да, она была хороша! Черная густая коса, вся переплетенная цветными лентами, блестела как мягкий шелк. Длинные опущенные ресницы бросали тени на горячий румянец нежных, смуглых щек. Влажные пунцовые губы красивого рта были полуоткрыты, и из-за них виднелся ряд ровных, мелких и белых зубов. Крепкая молодая грудь высоко дышала. Она была хороша, как только может быть хороша на воле выросшая дочь Украйны, которую впервые коснулось дуновение страсти.
Долго любовался ею граф Михаил. Наконец, он склонился на траву рядом с нею, взял ее обессилевшие, похолодевшие руки, крепко сжал их, и сказал своим властным голосом:
— Ганнуся, я люблю тебя, ты будешь моею!
Он не спросил ее — любит ли она его, хочет ли она принадлежать ему. Он сказал только: «Ты будешь моею». Ему незачем было ее спрашивать; он знал, что она в его власти.
Она еще раз слабо вскрикнула, слезы брызнули из глубоких, темных глаз ее, и она без сил, без воли упала в его объятия. И он целовал ее, жег и томил ее своими поцелуями.
Над ними раздался голос старого Горленки: