Но духовенство не возвышало голоса; все было соблюдено, как следует, придраться ни к чему нельзя было и пришлось помалкивать… Похоронили молодую графиню, посудили, порядили и каждый занялся своими делами.
Девиер скоро уехал к брату, прожил у него несколько месяцев, потом возвратился ненадолго в Высокое, потом опять уехал. Куда он ездил, что делал — никому не было известно. Двое маленьких его сыновей вырастали за крепкими стенами, под надзором целого штата нянек. Из посторонних никто к ним не допускался.
III
Уже больше году прошло со смерти графини. Молодой двадцатишестилетний вдовец в одну из своих поездок, цель которых для всех по-прежнему оставалась тайной, очутился в Полтаве. Он был страстный любитель лошадей. В Полтаве ему очень приглянулись два кровных жеребца, принадлежавших Григорию Ивановичу Горленке, Прилуцкого полка подкоморному.
Горленко был человек богатый, родовитый малоросс, имевший прекрасные поместья в Полтавской губернии и временно проживавший тогда с семьею своей в Полтаве. Заслал к нему Девиер узнать, не продаст ли он ему жеребцов. Горленко объявил, что жеребцы непродажные. Но у графа Михаила коли загорится что, он уж не отстанет. Отправился он сам к Григорию Ивановичу со всякими любезностями, обворожил его совсем, уговорил продать коней, и таким образом завязалось знакомство.
У Горленки оказалась семнадцатилетняя дочка, Анна Григорьевна, писаная красавица. Сразу она приглянулась молодому вдовцу. Только о ней он и думал после первого свидания. И зачастил он к Горленкам. Анна Григорьевна была совсем еще ребенок, выросла в деревне, людей не видала, распевала как пташка вольная, выдумывала себе детские игры и забавы, и не ведала, не примечала, что расцвела красота ее девичья, не задумывалась еще о своем суженом, о своей женской доле. Граф Девиер был первый мужчина, привлекший к себе ее внимание. Недели в две он сумел очаровать ее родителей, от которых, конечно, не могло ускользнуть впечатление, произведенное на него их дочерью.
— Вот так жених, — думали и толковали между собою старые Горленки, — лучше нам не сыскать для нашей Ганнуси. Одно не ладно, что вдовец он и двое детей у него, а Ганнуся еще и сама дитя неразумное!.. Ну, да уж знать такова воля Божья, — от судьбы своей не уйдешь… Посмотрим, поглядим, там видно будет. А не принимать такого важного человека нельзя. Нельзя ему не показывать внимания. Да и хлопец он куда какой хороший!..
Замечали старые Горленки, что с появлением Девиера и Ганнуся их словно другая стала, на себя непохожа. То задумчива, молчалива, слова от нее не добиться, то вдруг радость ее такая охватит, поет, смеется, до слез смеется! И румянец рдеет, разгорается на щеках ее, и глаза сверкают…
Да, Ганнуся в несколько дней стала другая; в несколько дней ушло невозвратно куда-то ее детство и счастливая беспечность. Сама она не понимала, что творится с нею; но уж понимала, что всему виною этот ласковый и страшный красавец, который к ним повадился, который заворожил ее и мучает ее душу, и днем и ночью мучает. С первой минуты как появился, с первой минуты как она встретилась с его смелым, жгучим и властным взглядом, она почувствовала и трепет, и муку, и сладкую истому. Она почувствовала, что этот человек имеет над нею власть и что она бессильна перед его властью, что она должна ему подчиниться волей или неволей, без размышлений… что хочет он, то с нею и сделает…
И он сам отлично понимал это. Не долго тянул он, меньше двух недель бывал у них в доме, и вот раз наехал рано утром. Самого Горленки не было дома, да и старуха тоже пошла к обедне. Ганнуся провела ночь бессонную, тревожную и сказалась нездоровой, будто предчувствовала, что должна остаться.