Старик печально пожал плечами.
— Что же было говорить? Теперь вот, как это ни невыносимо, а я должен спросить тебя: что ты намерен делать?
У Сергея снова кровь бросилась в голову.
— Так вы знаете, что она, эта женщина, которую все считали святою… меня опозорила? — глухим голосом прошептал он.
Борис Сергеевич вздрогнул, глаза его блеснули.
— Остановись! — перебил он. — Я не судья между вами, но если ты уж так говоришь, то я спрошу тебя, а ты-то разве был ей годным мужем? Ты ее не позорил? Не позоришь ее и теперь ежечасно с этой Лили?..
Сергей опустил голову и молчал. —
— Но нет, говорить не о чем… не о чем!.. — продолжал Борис Сергеевич. — В таких делах нельзя говорить, нельзя осуждать… Это несчастье, страшное несчастье… Мне жаль и ее, и тебя, и всех… Но помочь тут никто не может. Скажи мне одно, что ты намерен делать?
Сергей поднял на него затуманившиеся, ничего не выражавшие глаза и мрачно выговорил:
— Ничего! Я не знаю, что буду делать, и прошу вас об одном: никогда не касайтесь этого.