Там, в углу небольшой кельи, было что-то. Какое-то бледное, бледное лицо, с распухшими и потускневшими от слез глазами, вдруг выглянуло на него из полумрака.
Он вскрикнул и, шатаясь, протягивая вперед свои дрожавшие руки, кинулся в келью:
– Гальшка! Гальшка!
Она оставалась неподвижной, она глядела и не понимала.
– Гальшка! Гальшка! – повторял он, прижимая ее к груди своей и обливая ее чудное, помертвевшее лицо слезами.
Судьба сжалилась над нею: она очнулась и зарыдала, охватив его шею руками.
– Митя! Митя! Ты жив! Ты со мною!
И она поняла, наконец, что это не сон, что такое счастье может быть только наяву, в действительности.
Она рыдала, рыдала блаженными, спасающими слезами на плече мужа. И сквозь слезы она видела, что чье-то еще другое, родное лицо склоняется над нею и знакомый голос, прерываясь, шепчет ее имя…
А в это время в глубоком мраке монастырского подземелья медленно подвигалась человеческая тень и неровные, останавливающиеся шаги гулко отдавались под каменным сводом.