— Да, конечно, — заметила Маша, — конечно… мне ужасно жаль ее… ведь этот ее поступок, то, что она могла сюда прийти… ведь для этого много надо!..
Владимир был тоже согласен с этим.
— Но что же, ведь не оставлять же ее здесь у нас, да и сама она не захочет, — прошептал он.
— Поэтому я и говорю — велите заложить карету, дайте мне поговорить с нею…
Все вышли из библиотеки, а он подошел к Елене. Через несколько минут она уже все понимала; неудержимые слезы стыда и ужаса полились из ее глаз. Она закрыла лицо руками. Она слышала над собою ласковый и спокойный голос этого человека. Она, конечно, знала, кто он, и она видела его мельком накануне, выйдя из своей спальни и сейчас же опять в нее скрывшись. Но ей почему-то казалось, что она его давно, давно знает и что он имеет какую-то власть над нею.
— Пустите меня, ради бога! — наконец прошептала она. — Дайте мне возможность уйти… пощадите меня!
Николаю Владимировичу стало ее очень жалко; но в нем говорило и другое чувство, невольное и с которым он не мог бороться, чувство ученого — исследователя, производящего интересный опыт. Он положил ей руку на плечо, и это прикосновение пронизало ее всю как бы теплом. В этом прикосновении было что-то как бы электрическое и в то же время успокаивающее.
— Скажите мне, — спросил он, — знаете ли вы, что вы такое сделали?
— Я принесла вам его бумаги и деньги! — едва слышно, сквозь сдерживаемые рыдания отвечала она.
— Откуда вы их взяли?