— Так ты хочешь невозможного!.. Ведь я певица…
— Да, ты певица и останешься ею… Но ведь ты мне сказала, что в этот последний концерт ты пела для одного меня… Я не намерен запирать тебя в комнату и только один слушать твой чудный голос, пусть его слушают все, кто захочет и может прийти к нам… Но не надо этих подмостков… не надо сцены!.. Что-нибудь одно — или я, или все это.
Груня стояла совсем растерянная и с изумлением на него глядела. Конечно, она никогда не могла себе представить, что он будет так говорить. Она видела, что совсем его не знала.
— Да ведь это что же… это, наконец… деспотизм! — готовая не то улыбнуться, не то заплакать, прошептала она.
Между тем он совсем уже владел собою.
— Если хочешь — деспотизм! — спокойным и твердым голосом сказал он. — Я проклинаю себя за свою слабость, еще более проклинаю себя за мою вину перед тобою, за то, что я допустил в себе несправедливые относительно тебя мысли, что я вопреки тому, что чувствовал, на тебя глядя, с ужасом и страхом представлял себе твое прошлое… Но я постараюсь всей моей жизнью, если ты меня любишь, искупить эту мою вину… Да, если ты меня любишь: в этом весь теперь вопрос, и ты должна мне ответить.
— Ты хочешь, чтобы я отказалась от сцены и концертов, да? Так я тебя понимаю?
— Да, — сказал он, — это необходимо.
— Но ведь это жестокость с твоей стороны… Сцена — это призвание, цель моей жизни!
Мрачное выражение скользнуло по его лицу.