Вошел человек еще молодой и красивый с быстрыми, но как-то чересчур пытливыми, неприятными тлазами. Одетой был в дорогой кафтан, расшитый на груди позументами; красивая разукрашенная тонкой резьбой и мелкими каменьями сабля была пристегнута к его поясу. Это был стрелецкий начальник, Шакловитый, неизменный и почти единственный теперь приверженец Софьи.
Она опять заперла за ним на ключ дверь и сказала ему, чтоб он садился.
— Ну что? — тревожным голосом спросила Софья.
— Покамест ничего хорошего, — тихо отвечал Шакловитый. — Так одними намеками дела мы никогда не сделаем, нужно идти начистоту; время плохое приходит, больно уж в городе идет ропот на Василия Васильевича. Еще ничего не знают, а уже толкуют, что из похода добра не будет. Кричат: «Поморит-де опять Голицын все войско и с пустыми руками вернется!» Конечно, не сами собою выдумывают, все вороги твои действуют; так нам уж сидеть сложа руки не приходится.
— Знаю, что не приходится, — отвечала Софья, — да что ж делать? Твои стрельцы бабами стали.
Шакловитый задумался.
Он, действительно, знал, что подбить стрельцов на что-нибудь решительное теперь почти невозможно. Он не раз уж пробовал заводить в войске смуту, но ничето не удавалось.
Еще два года тому назад, видя что дела царевны идут плохо, он прямо и решительно говорил ей:
— Чем тебе, государыня, не быть, лучше царицу извести.
Софья ему на это ничего не ответила тогда, но он видел, что этим молчанием она дает ему разрешение действовать, как ему заблагорассудится.