Шакловитый не отставал. Он раздал всем этим начальным людям по пяти рублей и наказал им, чтоб они хорошенько потолковали с товарищами в полках. Если сделают дело, то обещал им богатые милости от Софьи.
Они, было, и попробовали заговорить, но стрельцы их и слушать не стали — так эта попытка ничем и кончилась.
Потом, по совету Шакловитого, царевна призвала к себе как-то ночью несколько стрельцов и начала со слезами уверять их, что царица Наталья со своими братьями, Борисом Голицыным и патриархом против нее, царевны, бунт поднимают.
Бывший тут же Шакловитый начал как будто успокаивать Софью.
— Отчего бы, — говорил он, — князя Бориса и Льва Нарышкина не принять, да и царицу можно бы принять. Известно тебе, каков ее род и как она в Смоленске в лаптях ходила…
— Жаль мне их — и без того их Бог убил, — скромно отвечала Софья и ждала, что стрельцы скажут.
Но стрельцы, очевидно, не очень растрогались. Они пробормотали: «Воля твоя, государыня, что изволишь, то и делай!» — ушли, и опять ничего не вышло.
Потом ходили по полкам посланцы Шакловитого и толковали товарищам, что нужно защитить правительницу, которую хотят уходить враги, и что мало побить бояр, нужно до корня добраться — уходить старую царицу-медведицу.
— А царь-то, — отвечали стрельцы, — так он и будет смотреть, так и не заступится за мать свою!
— Так чего и ему спускать — за чем дело стало? Вон у царя Ивана Алексеевича дверь-то дровами завалили и поленьями и царский венец изломали… Известно, чьих рук это дело!