— Ничего, ничего нет дурного в вине, — повторил Лефорт, в свою очередь прикладываясь к фляжке. — Только меру нужно знать, — так ведь мы с тобой, государь, меру-то знаем: нас еще никто в непригожем виде не заставал.
— Да уж, конечно! — весело отвечал Петр, похлопывая по плечу Лефорта. Его усталости и дремоты как не бывало. Он поджал ноги, придвинулся на самый краешек сиденья и весело посматривал по сторонам дороги. — Дни-то какие, дни какие славные! — говорил он. — Нынче встал я до восхода солнечного, пошел на работы, смотреть, как подвигается мой кораблик, так просто чудо: прохлада, благоухание. Работа вдвое скорее идет — хоть бы побольше таких деньков постояло! Одна досада — отрываться от дела приходится, а теперь мне необходимо каждый день бывать на работах. Ну, да завтра, после крестного хода, как уж они там себе хотят, а я уеду. А ведь, надо быть, матушка и теперь меня попреками встретит — обещался быть утром, а еду на ночь глядя. Что ж, пускай побранится — мне ведь ее брань все равно, что ласка. Бранится, бранится, а сама глядит так-то ласково, не выдержит, целовать станет — вот страху-то и нет никакого. Я уж не раз ей говорил, что она совсем не умеет браниться. С детства меня набаловала, так пускай теперь на себя и пеняет!
— Добрая государыня, до всех ласковая, — проговорил Лефорт, — вот меня только не больно жалует. Так иной раз взглянет сурово, что не знаешь, куда деваться.
— Ничего, господин Лефорт, ты этого не принимай к сердцу, не обижайся. Сам знаешь — у нас до сих пор не очень-то иностранцев любят, да ничего, стерпится-слюбится.
— Я и не обижаюсь. Ну, а вот что ты мне скажи, государь, как ты доволен своими молодцами-потешниками? Посмотрел я нынче на них, скоро они всю солдатскую науку вытвердили, быстро обучаются. Теперь не в долгом времени нужно будет приступать к примерным сражениям.
— Об это я уже и сам подумываю, — сказал Петр, и глаза его заблестели, — непременно нужно будет. Пора, наконец, нам иметь доброе войско, а то покудова только срам один, позор… Идут ничего не зная, ступить не умеют. Встретился неприятель, да какой же — кочевники! Тоже люди неумелые; а наши сейчас же спину покажут, да и драло! Позор, позор!.. Вот теперь этот поход крымский… Сердце кровью обливается — чай, у вас на западе как над нами смеются! Нет, нужно мне как следует обучить свое войско. Будет смеяться над матушкой Русью! Пора показать, что и мы тоже кое-что можем. Эх, время-то идет больно скоро, да силы мало в руках человеческих: когда-то удастся все сделать, что надобно. А сколько-то надобно! Куда ни взглянешь, за что ни возьмешься, все сызнова начинать нужно, все не годится старое… Иной раз после работы-то завалишься на боковую, заснуть хочется, а тут и то, и другое, и третье придет в голову. И то вот так бы устроить, другое беспременно начать надобно, ну и думаешь, и думаешь, ворочаешься с боку на бок. А как тут сделаешь, когда почитай что одному делать приходится? Спасибо вот тебе, Лефортушко, что учишь уму-разуму да помогаешь — на наших-то плохая надежда… Вот хоть бы князь Борис Голицын — человек большого разума — сам много учился, так мог бы видеть, где польза; а станешь говорить с ним: «Да к чему это? — отвечает, — да ведь до сих пор же никогда этого у нас не бывало!» Просто тошно мне глядеть на него, как заслышу такие речи…
— Да… — протянул Лефорт, — трудненько тебе, государь, особливо коли государыня-правительница руки связывает…
— Не говори! — крикнул он, — не говори!.. Терплю я, терплю, да недолго моего терпения хватит… Довольно! Я уж не ребенок… Скоро я покажу ей, что недаром венчали меня на царство… Много она намутила… А теперь этот поход голицынский — всю кровь во мне поднимает!.. Не хочу дольше терпеть поношения государству. Попировала сестрица, погрешила — довольно! Будет! Пора ей образумиться. Что там ни делай, а ведь не станет девка мужчиной! Не время теперь для бабьего царства — работы больно много, не ей справиться с этой работой!..
— Вот это речи так речи! — сказал Лефорт. — Давно пора, государь, говорить так.
— Знаю, что пора.