— Что ты сказала? — в ужасе, хватая ее за руки и задыхаясь, говорил Голицын.
— Оставь меня, не безумствуй!.. — все тем же глухим голосом перебила его Софья. — Да, сказала и повторяю… остается отравить их! А!.. Если б было только можно, они бы уже двадцать раз нас с тобой отравили!.. Так тут нечего задумываться — тут мы или они! А я жить хочу… Я хочу, чтоб и ты жил — мы еще не всю жизнь изжили, у нас есть еще впереди кое-что… Умирать не время! Слушай… У меня мало теперь друзей, мало помощников… Один Шакловитый не может изменить мне… Да ты. Ты должен помочь мне…
— Что?! — закричал Голицын, — что? Помочь тебе в таком деле!.. И ты решилась, и у тебя язык повернулся предлагать мне это! Мне страшно, мне стыдно за тебя… Боже мой! Но что ж это, ты больна, может быть? Ты сама не знаешь, что говоришь…
— Нет, я знаю, что говорю, я твердо решилась и не отступлю теперь…
Вся кровь бросилась в лицо Голицыну. Ему казалось, что какой-то громадный камень навалился на грудь его и давит, дохнуть не дает. Его мысли путались, он ничего сразу сообразить не мог. Софья ли это перед ним, она ли говорит это, или у него горячка и он бредит?!
Он сидел, опустив голову, не говоря ни слова.
— Что ж ты молчишь?
— Постой, постой, дай собраться с мыслями, — наконец, заговорил он. — Если для нашего спокойствия, для продолжения нашей счастливой жизни нужно преступление, значит, мы достойны нашей горькой участи. Да, мы ее достойны…
— Сумасшедший! — вскрикнула Софья и истерически захохотала.
Но он не слышал ее смеха, он ее не видел.