— А того, что, продав душу свою дьяволу и увлекаемый врагом рода человеческого, взял да и утопился!
— Ну, что ты, что ты!.. Ведь вот же еретик как по книге все рассказал…
— Да ведь он говорил, что малый-то здесь, а теперь, сам видишь, виляет: может, говорит, и здесь, а может, и нет его, и не ведаю, говорит, где он… Да ты на рожу-то его взгляни… у него и рожа другая… и сдается мне… чур меня! Чур! Наше место свято!
— Что тебе сдается, Иван Иваныч? — тревожно и растерянно спросил Чемоданов.
— А то, что этот еретик… кто его знает… а по роже-то… может, это и есть сам дьявол!
Алексей Прохорович перекрестился и невольно отступил от Панчетти.
— Так чего ж мы стоим тут… Чего ждем? — крикнул он и поспешил к выходу. — Домой скорей, там рассудим, как теперича быть нам.
Когда гондола отчалила, он обратился к Посникову:
— Да прочти ты мне толком цидулу-то… Как он пишет?
Посников вынул из кармана небольшой лист бумаги, сложенный в виде письма. Это письмо в посольство утром принес какой-то мальчишка, принес, подал и убежал. В письме на имя Посникова значилось: