Княжна Катерина сверкала на отца своими черными глазами и повторяла одно и то же, что ни за что не станет она навязываться. Иной раз так страшно взглянет, что Алексей Григорьевич и слова не найдет, зашипит только, плюнет и уйдет к себе в сердцах.
— Жена! Прасковья! — кричит он. — Да образумь ты девку!
А княгиня только плечами пожимает.
«Да полно, нет ли тут чего‑нибудь? — догадался, наконец, Алексей Григорьевич. — Не завелся ли у доченьки какой предмет посторонний?!«Спросил он об этом княгиню, а та ему и говорит:
— Точно, замечаю я в последнее время, что есть этот предмет у нее.
— Кто же, кто? Говори…
— Да вот, этот франтик молодой, шурин цесарского посланника, Миллезимо…
— Так что ж вы голову с меня снять, что ли, хотите? Как прежде‑то ты мне об этом не говорила?! — закричал в совершенной ярости Алексей Григорьевич.
— Как же мне было говорить, когда сама я того не знала? Только что заметила, вот и говорю.
— А! Так это Миллезимо, — злобно шептал Долгорукий, — Миллезимо!.. Ну так… во–первых, ноги его не будет у нас в доме, это само собою, а во–вторых, проучу я его хорошенько. Ну, а что до доченьки, так еще посмотрим!..