Он призвал к себе княжну Катерину.
— Ты тут, говорят, непотребства разные заводить хочешь — с австрияком амуришься?!
Княжна побледнела. Она ли не скрывала от всех своего чувства и своих редких тайных свиданий с молодым графом, — а вот все‑таки же узнали!
— Я не завожу никаких непотребств, — стиснув зубы, вся дрожа, проговорила она, — а кабы и завела что, так кто тому виною? Ты сам, батюшка, меня учишь вести себя не так, как подобает честной девушке.
Алексей Григорьевич кинулся к дочери с поднятыми кулаками, но спохватился, удержался, и только глядел на нее с ненавистью.
— Ну, что ж, батюшка, бей меня, бей, тогда, может, я краше сделаюсь… Может, больше на меня, битую, позарится государь; бей меня, вот я вся пред тобою!
И она, сверкая глазами, подходила к отцу. Она его вызывала.
Вся кровь поднималась ему в голову, и он сжимал кулаки, но все же не трогался с места.
«И как это только родятся такие аспиды»! — думал он. — Так бы вот исколотил ее… а нельзя, нет, нельзя: будет царской невестой, будет царицей, припомнит. Нет, что это я, — нельзя так говорить теперь с нею».
Он сделал над собою усилие: кулаки его разжались, с лица пропала злобное выражение. Он тихо подошел к дочери и положил руку свою на плечо ей.