Долго не удавалось девушкам остаться наедине, но как ни стерегли их, а все же в конце концов улучили они удобную минуту.
– Не бойся, Машуня! Христа ради, успокойся, – не выдам я тебя ни за что на свете! – шепчет царевна, обнимая Машу.
Но та горько вздохнула.
– Верю – не выдашь! Не захочешь выдать, так заставят. Каждую минуту дрожу – силой меня у тебя отнимут и потащат на пытку.
Вспыхнули ярким румянцем щеки царевны, загорелись небывалым огнем голубые глаза ее.
– Нет! Не бывать тому! – уверенным голосом воскликнула она. – Не бывать! А потащат тебя силою – пусть и меня тащат тоже на пытку, и я тоже всем скажу правду: я во всем виновата, никакого вора – вор тот королевич! Не за одежей приходил он в терем, а за мною. Ради меня ты бегала, через забор лазила и без разрыв-травы, одною хитростью, ко мне привела его. Я во всем виновата…
Но Маша не согласна с этим. Хоть и бесенок она, хоть и мало кого любит, хоть и готова подчас на всякую злую шутку, на всякое издевательство над человеком, хоть и запугана она теперь и при одной мысли о пытке вся холодеет – все ж таки не согласна она признать вину за царевной. Сознает она, что не будь ее, Машутки, и ничего такого не случилось бы – где ей, царевне! Разве бы она надумалась? Разве бы она решилась – в чем же вина ее?
– А я скажу, что ты по доброте своей, царевна, на себя клеплешь, – решительно объявила Маша.
– А я скажу…
Но что такое хотела сказать царевна – осталось неизвестным: в эту минуту зашевелилась ручка у двери и Маша в один прыжок очутилась в уголке и приняла свою обычную в таких случаях скромную и почтительную позу.