– Господи, помоги мне! Воззри на слабость мою, не по силам мне испытание! – стонет он, и слезы муки стекают из потускневших глаз его по бледным опухшим щекам.
XIV
– Что, батюшка? Что, мой золотой? Опять, видно, неможется? – говорит царица, входя в царскую опочивальню и приближаясь к кровати, на которой лежит царь в обычной ему теперь позе, подложив руку под голову, на правом боку, так как на левом не пролежать и минутки, – тотчас же будто под сердце вода подольет. Замрет оно, потом шибко заколотится, дух захватит.
Царь поднял усталые глаза на свою верную, Богом данную ему подругу и глядит на нее пристально. Видит он, и в ней за это время большая перемена, и поражает его перемена эта, несмотря на то что лицо царицы, по обычаю, все набелено, щеки нарумянены, глаза и брови подкрашены. Видит он перемену и в походке ее, в звуке ее голоса, в тихом вздохе, который она скрыть не может.
– Да и тебе, видно, тоже неможется, Дунюшка? – говорит он, указывая ей на кресло у изголовья своей кровати.
Она присела.
– Что ж обо мне-то толковать! Тебе, государю моему, хорошо – и мне хорошо, тебе худо – и мне худо.
– Это ты неладно рассудила, Дунюшка! – старается улыбнуться царь. – Изводить тебе себя, на меня глядючи, нечего. О детях должна думать.
– Невеселые думы!.. Вот Иринушка совсем меня сокрушает…
Царица сама испугалась, как это так обмолвилась, как выдала царю ту тревожную мысль, которая теперь ее не оставляет, с которой она пришла и сюда, – да уж сказанного слова не воротишь…