Кое– как успокоила она своими ласками, своим нежным шепотом царевну и опять спрашивает: «Чего же ты плачешь?»
– Как же мне не плакать, – всхлипывая и снова готовая разрыдаться, отвечает Ирина. – Пойми, Машуня, ведь что мы с тобой наделали!
– Как что? Ничего! Все ладно, хорошо вышло, так вышло, как было задумано. Что такое, царевна? – изумлялась Маша.
– Да ты что думаешь, Машуня? Ты думаешь, со стыда я плачу, что он целовал-то меня, что я его целовала, эх, о стыде, о грехе я забыла, где уж тут о стыде да о грехе думать! Пусть душа прямо в ад идет, пусть дьяволы всю вечность меня терзают, жарят на раскаленных угольях, не страшусь я стыда, не боюсь я греха, не о том думаю, не о том плачу я!.. Что мы наделали! Где он теперь, мой голубчик? Провела ты его, как он вышел? Как выбрался? Да и это не то!.. Вот кабы не видала я его нынче, и ничего, что никогда бы не увидала… а теперь и не могу уж не видать, и плачу, видеть его хочу скорее!
– Вот как! – тихонько засмеялась Маша. – Ну что же? Ну и опять его приведем сюда.
– Ведь подумай, Машуня, ни слова, ни одного малого словечка мы не сказали друг другу; подумай, Машуня, ведь только взглянула я на него, а ты лампадку затушила, не дала наглядеться.
– Я же и виновата! – шепнула Маша; прижимаясь к царевне.
– Да, тебе хорошо, – продолжала свой жалобный шепот Ирина, – ты его видела, ты его опять увидишь, ты говорила с ним долго, много времени была с ним, а я…
– А ты?… Ты с ним всю жизнь будешь, царевна! Как тебе и на ум взбрело говорить такие речи? Что я? Я служанка твоя, раба твоя верная… не мой он, а твой…
Ирина не расслышала, не почувствовала, не поняла, что в этих последних словах ее Маши, этого беззаботного бесенка, вдруг прозвучала какая-то грустная, странная нотка.