Иванъ Ивановичъ «прошелъ», а Марья Эрастовна обратилась къ Аникѣеву:
-- Извините, дѣла! Этотъ господинъ какъ захватитъ, такъ не скоро выпускаетъ, человѣкъ онъ обстоятельный... но, вѣдь, вы еще посидите!
Такимъ образомъ Аникѣовъ съ Ниной остались вдвоемъ.
Она подсѣла къ нему поближе, взглянула ему въ глаза и улыбнулась. Въ этой улыбкѣ было что угодно: и безсознательное кокетство, и признаніе въ своей радости, и просьба о снисхожденіи.
-- Вы на меня не сердитесь?-- тихо спросила она.
Аникѣовъ отвѣтилъ ей ласковымъ взглядомъ.
-- Если-бъ и было за что,-- сказалъ онъ:-- развѣ можно сердиться на васъ, когда вы умѣете такъ улыбаться!.. Вѣдь, мы друзья, я такъ и считаю... вы сами мнѣ предложили дружбу... Кажется, у васъ все устроилось, и устроилось хорошо? Я очень радъ за васъ, въ Марьѣ Эрастовнѣ ошибиться нельзя, и я чувствую, это видно сразу, она васъ любитъ.
-- Да, слава Богу, мои дѣла устроились хорошо, и такъ быстро, такъ быстро! Я скоро начну жить, я ужъ отъ всего прежняго отдохнула, и скоро начну жить! А вы вотъ поблѣднѣли... vous etes bien triste, bien fatigué![2] Это нехорошо и этого не должно быть!
-- Запретите, да такъ, чтобы я не смѣлъ васъ ослушаться,-- съ печальной улыбкой проговорилъ Аникѣевъ.-- Вылѣчите меня,-- je ne demande pas mieux!
-- Чтобы лѣчить, надо знать болѣзнь, а я, вѣдь, ничего не знаю,-- отвѣтила ему Нина.-- И ни о чемъ я не смѣю васъ спрашивать и знаю, что моя навязчивость просто неприлична, что она можетъ васъ навсегда оттолкнуть отъ меня... и непремѣнно я должна знать, отчего вы такой, потому что больше желать вамъ добра и счастья, чѣмъ я желаю, нельзя, нельзя!