Она воодушевилась и говорила будто подъ наитіемъ:
-- Ваша любовь несчастна... не потому, что ея не раздѣляютъ.... Я увѣрена, что и васъ тоже любятъ. Но все-таки она несчастна, потому что ея не должно быть... Я чувствую, что эта любовь не хорошая -- и вотъ она омрачаетъ вашу душу, влечетъ ея къ гибели...
Аникѣевъ разсердился.
-- Вы пророчествуете, княжна,-- настойчиво сказалъ онъ:-- и всему виной «Крейцерова Соната»!
Она хотѣла ему отвѣтить, что его горе, его невыносимая семейная жизнь, разрывъ съ женой печальная судьба его дочери -- все это, дѣйствительно, подтверждаетъ ужасы «Крейцеровой Сонаты». Она хотѣла сказать ему и еще многое, но въ дверяхъ гостиной показалась Марья Эрастовна, а за нею громадная фигура Ивана Ивановича.
Иванъ Ивановичъ почтительно поклонился сначала княжнѣ, потомъ Аникѣеву и шелъ въ переднюю, что-то тихо «докладывая ея высокопревосходительству».
Черезъ нѣсколько минуть Аникѣевъ простился. Однако, Марья Эрастовна выпустила его только, когда онъ обѣщалъ ей непремѣнно пріѣхать въ воскресенье къ обѣду.
Выйдя на улицу, онъ осмотрѣлся. Онъ обѣдалъ у Алины и пріѣхалъ прямо оттуда. Теперь онъ сообразилъ, что ему всего нѣсколько минутъ ходьбы до дому, и тихо пошелъ самой дальней дорогой, чтобы освѣжиться въ блѣдномъ, прозрачномъ сумракѣ свѣжей, апрѣльской ночи.
Какъ неотвязчивый мотивъ, то и дѣло повторяющійся и котораго нѣтъ возможности отогнать отъ себя, повторялись въ его головѣ слова Нины: «несчастная... недолжная... нехорошая любовь, омрачающая душу и влекущая къ гибели»!
«Да это философъ какой-то, проповѣдница,-- эта милая синеглазая куколка!.. Скороспѣлка!»...-- думалъ онъ.