Всѣ мѣры предосторожности, принятыя Лидіей Андреевной противъ любознательности Платона Пирожкова, оказались, какъ и всегда, напрасными. Притаясь у двери спальни, онъ слышалъ все, отъ слова и до слова. Да не только слышалъ, а и видѣлъ, приставивъ глазъ къ замочной скважинѣ. Съ его длиннымъ носомъ это, казалось, было очень затруднительно; но долголѣтняя практика научаетъ всему, и онъ зналъ такое хитрое положеніе, когда и носъ не являлся слишкомъ большой помѣхой.
Сначала «дятелъ» рѣшительно сочувствовалъ Лидіи Андреевнѣ, такъ какъ пуще всего желалъ, «чтобы баринъ вернулся къ барынѣ». Такое желаніе съ его стороны было болѣе чѣмъ безрассудно
-- Такъ что-жъ, мнѣ ждать, пока онъ уйдетъ изъ Петербурга?-- едва сдерживая свое раздраженіе, восклицала она.
-- Куда уѣдетъ... зачѣмъ? Некуда ему ѣхать.
-- Помилуйте, какъ куда? Возьметъ да и уѣдетъ. Что-жъ я тогда сдѣлаю?
-- Въ такомъ дѣлѣ надо дѣйствовать осмотрительно,-- стояли на своемъ умные люди.
Она совсѣмъ запуталась, потеряла подъ ногами почву и находилась въ самомъ озлобленномъ настроеніи.
Она перевезла свою мебель и вещи частью въ складъ, частью къ Бубеньевой. Сдала квартиру и переѣхала пока въ Царское, къ madame Фрумъ, дамѣ добродушной и совсѣмъ ослѣпленной добродѣтелями «этой милой, несчастной madame Аникѣевой».
Соня продолжала по временамъ очень задумываться. Иной разъ она поглядывала на мать «исподлобья», тѣмъ самымъ, ненавистнымъ, «бабушкинымъ» взглядомъ, но ничего не спрашивала объ отцѣ, не смѣла спрашивать. Ей было объявлено, что онъ внезапно уѣхалъ изъ Петербурга. Она этому не вѣрила.
Она думала о немъ часто и все ждала чего-то.