Невольно режет по сердцу ворвавшийся в эту многоголосую оживленную суету мрачный, всем знакомый сигнал «санитарки». Она остановилась около семерки. Кто был на седьмом самолете? Быстро припоминаю состав боевого экипажа: летчик Буданцев, штурман Корин, стрелок-радист Морозов.
«Кто же из них? Жив ли?» - проносится в голове.
Через короткое время начальник санитарной службы докладывает: тяжело ранен прямым попаданием штурман.
Корин? Весельчак, балагур, красавец Корин? Тяжелое известие омрачает настроение.
Подъезжаю к самолету Корина. Его самого уже нет, увезли в лазарет. Возле корабля, сплошь покрытого пробоинами, в группе товарищей нервно курит летчик Буданцев. Лицо его бледно, покрыто копотью, рукав комбинезона разорван, пальцы левой руки замотаны шарфом, на котором пятна почерневшей крови. Увлеченный рассказом, он не сразу видит меня, потом смолкает, вытягивается во фронт. Лицо совсем юное, худощавое. Из-под шлема, сдвинутого на затылок, видны слипшиеся от пота льняные, как у детей, волосы.
Я прошу повторить рассказ. Стараясь говорить сжато, по уставу, Буданцев в нескольких фразах рисует картину боевого вылета семерки. Как все скромно, как скупо в его рассказе. И как уже стало привычно восприниматься подлинное геройство. Слушаю Буданцева и ловлю себя на этой мысли. Почему это так? Да потому, отвечаю сам себе, что героизм стал стилем нашей авиации, что рассказ о Корине есть только вариант ежедневного и многократно повторяющегося. Поступок его, поистине достойный памяти потомков, сегодня на фоне массового героизма наших войск, почти «нормальный» эпизод. Выпестованный Родиной, воспитанник ленинско-сталинского комсомола, героической армии советского народа - мог ли он поступить иначе?
Вот что рассказал Буданцев. [160]
Штурман Корин привел корабль точно, на цель. Бомбежка объекта - скопление мотомеханизированных частей противника - прошла отлично. Экипаж с радостью наблюдал эффект своей работы - море огня под собой. Как спичечные коробки, взлетали в воздух фашистские машины.
Уже развернулись на обратный курс. В это время начался ураганный обстрел зенитной артиллерии. Штурман Корин невозмутимо прокладывал путь своему и двум ведомым кораблям звена. Зенитки неистовствовали.
Советские летчики, применяя противозенитный маневр, увертывались и уходили.