— Так ты в кумирню что ли ходил?
— Э! Молиться ходил, — с неудовольствием ответил китаец.
— Что же ты так небрежно об этом говоришь?
— Э! плиятер, тута обычай такой есть, я совсема молиться не хочу, а обычай такой, — нельзя…
И опять уважение к обычаю ставится выше всего.
Следуя этому обычаю, китаец напяливает на плечи неприятный для него молитвенный костюм и идет в кумирню; там он, тоже по обычаю, кладет пред богами жертвы: барана, или пшена, или целого быка, смотря по состоянию и по важности того дела, которое привело его к богам; растягивается он перед идолами во всю длину своего тела и шепчет те слова, которые привык шептать во время молитвы, не вникая нисколько в их внутренний смысл. Во все продолжение его моления, духовное лицо (бонза) звонит в чугунный колокол, висящий при входе в кумирню. Окончит китаец моление и спешит поскорее в свою фузу, чтобы сбросить с себя молитвенную хламиду и в ту же минуту позабыть о своих молитвах, о кумирне и о тех богах, перед которыми он валялся распростертым на полу.
— Часто вы молитесь своим богам? — спрашиваю я.
— Зачем часто? Напрасно ходи не надо…
— Однако ж часто ли?
— Тута обычай есть. Какой время ходи надо, — ну ходи…