— Да и то сказать, возьмите во внимание, из-за чего же я, так сказать, буду распинаться? Трудись, трудись, а поощрения нет, все только на одном жалованье и сидишь…
— Оно точно… трудновато, — поддакнул старшой.
Попадья, молчавшая во все время, подошла к столу, поправила тарелки и, обращаясь к мужу, сказала:
— А ты скажи-ко вот им, какие у нас доходы-то…
— Ах, матушка! Позвольте, я изложу все сам, с достодолжною подробностью.
Попадья не обратила внимания на слова мужа.
— Нет, я говорю, милостивый государь, — обратилась она ко мне, — то есть поверите ли, никогда, никто из казаков, то есть вот какая есть крошка хлеба…
И матушка показала на пальце крошку.
В таком тоне долго продолжался разговор. Но прошло с полчаса и все разговоры, за отсутствием материалов, прекратились. Батюшка сидел у стола и, грустно опустив голову, напевал «Бессеменного зачатия». Старшой, достаточно упитавшийся спиртом, клевал носом вперед и, держа в руках пустую рюмку, постукивал по ней ногтем. Попадья сидела у окна и смотрела на темное звездное небо, находясь, вероятно, под впечатлением недавнего разговора о недостатке доходов. Сальная свеча едва пиликала, оплывая на весь стол. Я перелистывал книжку «Странника» 1860 года, единственную книжку во всем доме.
Расстались мы холодно, потому что батюшка был в мрачном расположении духа…