Она изумленно взглянула на меня, поспешно утирая обильно льющиеся слезы.
— Прости меня, — продолжал я, протянув ей руку. — Я болен… Я нравственно болен. Ты понимаешь, что значит быть нравственно больным? — прибавил я.
Она не понимала, что хотел я сказать, и как-то жалобно взглянула на меня.
— Называй меня, Соня, как хочешь, и… и прости меня.
Не успел я окончить, как уж Софья Петровна обливала горячими слезами мою руку и говорила, что я добрый, хороший, милый. Словом, перебирала весь лексикон нежных названий.
— И разве я могу на тебя сердиться, дорогой мой? Разве я могу? Ведь ты любишь же меня хоть немножко, ну, хоть вот такую капельку. Любишь?
— Конечно…
— Вот если бы ты обманывал меня, если бы ты, не любя, говорил, что любишь, вот тогда… тогда…
Она приискивала выражение. Ее обыкновенно добрые глаза сверкнули зловещим огоньком.
— Тогда… тогда… тогда… уже я не знаю, что бы я сделала тогда. Однако я болтаю, а ты, быть может, хочешь отдохнуть. Да что же это доктор не идет? Как твое плечо?