— Нет, нет, капитан, не делайте этого!..
— Вам жаль будет меня, Чайк?
— Жаль! — с необыкновенной искренностью проговорил Чайкин. — И убивать себя грех. Бог дал жизнь, бог и возьмет ее. Надо терпеть, капитан… И теперь уже вам не так тяжело будет жить, хотя бы вы и не получили телеграммы…
— Почему вы, Чайк, думаете, что мне будет легче жить?
— А потому, что бог вам сердце смягчил… заставил мучиться за то, что вы не по правде жили…
— Да, совсем не по правде, Чайк! — усмехнулся капитан Блэк.
— А теперь вы стали другим человеком и будете по совести жить… Нет, не делайте этого греха, капитан… Я… Вы извините, что говорю так с вами… я — матрос, а вы — капитан, но я любя говорю! — застенчиво прибавил Чайкин.
И эти простые немудрые слова, согретые любовью, произвели магическое действие на Блэка. Он смотрел на Чайкина, и мало-помалу лицо его прояснилось, брови раздвинулись и что-то бесконечно нежное засветилось в его глазах.
Казалось, этот страшный капитан готов был расплакаться. И, по-видимому, чувствуя это и стыдясь такой слабости, он дрогнувшим от волнения голосом проговорил:
— Довольно, довольно об этом, Чайк… Еще у нас три дня впереди… А вы… вы, Чайк, славный человек, и вас я никогда не забуду!