— Прощай, Чайкин, не забывай…
— Прощай, Дунаев… Не забуду твоей заботы обо мне в госпитале… Добер ты и прост, даром что стал вроде американца.
— Я добер? Какой я против тебя добер? Небось обозначил ты себя, какой ты есть человек, Вась!.. И хошь башковат, до всего можешь дойти рассудком, а сердцем прост, так, братец ты мой, прост, что бери с тебя хоть рубаху — отдашь… Совесть-то у тебя вовсе как у младенца… То-то, и заскучишь без тебя, Чайкин!.. — взволнованно проговорил Дунаев.
— И без тебя скучно будет, Дунаев. Небось свой…
— То-то, свой… А ты не очень-то дитей оставайся в Америке. Живо обработают… Тоже здоровы объегорить американцы.
— Всякие люди есть… А я много добра от них видел… Небось, Дунаев, ежели и объегорит кто… не пропаду… И ты не пропал, что тебя невеста всего капитала решила… Не деньги обидны… Обидно, что человек веру в него обескуражил… А главное — не пей ты, Дунаев, и в карты не дуйся… Я ведь любя тебя говорю…
Они троекратно поцеловались, и Дунаев сошел на пристань.
Раздался третий свисток и пароход отошел.
Он быстро удалялся, и Чайкина уже нельзя было разглядеть, и Дунаев тихо направился в город. Грустный, он чувствовал, что потерял близкого и любимого человека.
Испытывал тоску одиночества и Чайкин.