- Уголовные ссыльные деморализируют общество... От них страдает край... И все в таком роде... И здешняя мерзкая газетка тоже стала тявкать... О, это была нескончаемая травля... Эти господа ненавидят людей порядочных, благонамеренных, людей цивилизованных и, главное, приезжих... У них ведь свой патриотизм... сибирский... специфический, как петрушкин запах... Они тут в таком случае все заодно...
И, точно вспомнив испытанные им обиды, он начал бранить Сибирь и сибиряков и в особенности какую-то "шайку мучеников идеи" с необузданной злобой. Он не говорил, а шипел с каким-то угрюмым ожесточением завзятого человеконенавистника. Он поносил людей, не останавливаясь перед клеветой, и в то же время жаловался, что его не оставляют в покое.
Куда девался добродушный, смирный "старичок", которого я видел у Петровских?
- Не удивляйтесь этому раздражению! - проговорил он после паузы, наливая новый стакан и залпом выпивая его. - Я не могу равнодушно говорить, как вспомню об этом... Поймите только: одиннадцать лет тому назад меня позорил прокурор... почти год меня трепали все газеты... Чего только ни говорили про меня! Я переносил все... Мое имя наконец забыли... И что же? За то, что мне дают кусок хлеба, в меня снова летят комки грязи... Каждый писака, каждый недоучившийся молокосос кричит о моем прошлом... И за что же? за что?.. Что я им сделал?
Он закрыл лицо руками и несколько времени молчал.
Когда наконец он поднял голову, на глазах его блестели слезы.
- И если б еще я, в самом деле, был виноват, как расславили меня на всю Россию... Послушайте... Вы тоже недоверчиво отнеслись ко мне... Я заметил... у Петровских... Но если б вы знали всю правду...
И Рудницкий, начинавший немного хмелеть, начал рассказывать мне свое дело, "как оно было в действительности". Из его слов выходило, что его напрасно обвинили, что он невинен, как ангел. Он, правда, сделал ошибку, доверился другим и... попался, как кур во щи...
Признаюсь, это было уж слишком, и я заметил Рудницкому, что был на его процессе.
- Изволили быть? - переспросил он.