— Как бы, грехом, с ней чего не случилось от отчаянности, ваше высокопревосходительство!
— Чего? — испуганно и растерянно спросил адмирал.
— Известно, по женской части. Схватит ее «истерик», и заголосит просительница на всю квартиру! — значительно и таинственно понижая голос, докладывал Никита.
Недаром же он клепал на просительницу с самыми добрыми намерениями человека, еще не забывшего совесть.
Он хорошо знал своего адмирала. Не раз наблюдал, как теряется старик, «давая слабину», когда адмиральша, лет на тридцать моложе мужа, женщина, по словам Никиты, «шельмоватая», «форсистая» и еще «бельфамистая», довольно-таки часто занималась «истериком» и в такие минуты называла мужа «противною старою обезьяной».
Вот почему, пользуясь случаем, Никита «забирал ходу», как называл он смелость своего разговора с адмиралом, и продолжал:
— Одно только будет беспокойство вашему высокопревосходительству, осмелюсь доложить… И ежели бы изволили потребовать просительницу, она живо бы обсказала свою причину, и… проваливай!
Адмирал снова назвал своего камердинера непечатным словом и прибавил:
— Черт с ней. Зови ее! Только предупреди: пять минут — и ни секунды!
— Есть, ваше высокопревосходительство! — отвечал Никита, не обращая большого внимания на брань и, казалось, очень довольный, скрывая свое горделивое чувство победителя.