— Вернитесь, госпожа Артемьева!..
Она остановилась у дверей и с блестевшими слезами на глазах произнесла:
— С меня довольно оскорблений, ваше высокопревосходительство.
По-видимому, только в эту минуту адмирал увидел, какою благородною правдивостью дышит печальное, негодующее и строгое лицо этой бледной брюнетки, изящной и красивой, и, казалось, сообразил, как грубо и оскорбительно кричал на просительницу.
И, приблизившись к ней, проговорил:
— Напрасно вы, сударыня, приняли так близко к сердцу мои слова.
— Напрасно? — изумленно и строго протянула Артемьева. И тихо, стараясь сдерживать себя, продолжала: — Вы, адмирал, верно, не помните, что говорили? Или вам кажется, что вы еще мало кричали и мало говорили оскорбительных слов, чтобы можно было их принять к сердцу… О, разумеется, сама виновата. Ведь я не рассчитывала на такой прием… Я думала…
— Вы могли бы пожаловать в часы приема! — перебил старик, словно бы оправдываясь.
И голос его стал мягче. И сам он не походил на высокомерного, грубого адмирала.
— Знала. Но мне было необходимо говорить с вами не при публике.