— То-то, братцы, и я говорил, что нечего бояться! — заискивающе потом говорил бледный от страха боцман Рыжий. Многие уж его теперь не боялись и называли первым трусом. И боцман скрывался.
Целых двое суток каждое мгновение казалось многим последним.
И все-таки у всех таилась надежда.
Не сомневались, что «Воин» выдержит шторм, и старший офицер, и «мичманенок», и Иван Семенович, и доктор.
— И не так еще доводилось штормовать! — говорил Иван Семенович.
Иван Семенович почти не отходил от штурвала, который держали шесть матросов, и, возбужденно-серьезный, обыкновенно мало говоривший на службе, он часто похваливал Векшина:
— Молодца «Векша»! Маленький, а удаленький! Вот эту большущую волну разрежь. Не гордись, седая… Так ее. Право, больше право, одерживай!
И у Векшина в сердце отходила «загвоздка» насчет смерти.
Он думал только о том, о чем и Иван Семенович: как бы не пускать на крейсер громадин-волн.
— Что за величие! Какая мощь! Какая красота! — потрясенный от восторга, восклицал маленький доктор, любуясь океаном и, казалось, в эту минуту забывший, что океан — в то же время и стихийный зверь.