Обиженный таким равнодушием, Никишка внезапно нарочно оборвал рассказ о причине съезда капитана на берег, возбудивший любопытство, и, рассчитывая на сочувствие, воскликнул не без пафоса:
— Просто сил нет моего терпения. Вот возьму да и сбегу, как в прошлом году сбежал Трофимов…
Слушатели деликатно молчали. На некоторых лицах промелькнули сдержанные, недоверчивые улыбки.
Только Лещиков не промолчал.
Пожилой, коренастый и далеко не казистый фор-марсовой, невоздержанный на язык, особенно после возвращения с берега, когда пьянее пьяного вслух мечтал о таком «закон-положении», по которому всех капитанов и офицеров «собак» будут гонять «скрозь строй — войди, мол, в понятие», — этот «занозистый» матрос, как называла его команда корвета, не без презрительной усмешки, спокойно кинул:
— Скажи, какой обидчистый!.. Так и сбежит?
— Начху на Собаку и сбегу! — хвастливо повторил Никишка, разумеется, и не думавший о побеге.
— Меня и без денег форменно лупцуют, и за дело, и по спопутности, а ты, беспардонная вестовщина, в отместку за бой и лупцовку небось шаришь капитанские карманы!.. Сколько вчера нашел монет, Никишка?
В кучке засмеялись.
— А если б и нашел? — с нахальным задором ответил Никишка.