Недаром же Петра Ивановича матросы называли «стрекозиным старостой» и не без основания считали, что он «очень о себе полагает», так как был уверен, что он самый башковатый человек на свете.
— Ну, рассказывай, Антонов.
— Насчет чего, вашескобродие?
— И глупый же ты, Антонов; по порядку рассказывай, где и как у тебя болит.
— Я уже обсказывал вашему скобродию, что форменно ничего не болит, только в башке сверлит.
— Когда же это началась?
— Еще в Кронштадте; все беспокойная дума донимает.
— Насчет чего?
— А насчет всего; одна тоска, и никуда от нее не уйдешь. Даже перестал настояще заниматься службой. И прежнего форца нет, и форменно матрозню не привожу в чувство, даже ругаюсь без всякого старания. А, кажется, знают боцмана: в струнке держал, а теперь — одна скука.
— Так ведь это, Антонов, хорошо, что ты перестал быть идолом, по крайней мере перестал быть грозой.