— И мы знаем, пожалуйста, не считай нас такими оптимистами! Знаем, что дела идут не так, как было бы желательно.
— Знаете? И все-таки ничего не делаете?
— Уж ты слишком, по обыкновению… Мы, брат, тоже работаем.
— Работаем, ты говоришь? И посылаете к нам дураков?
— Это уж вина князя. Он сам его назначил. Но все же он уж не совсем же… И наконец теперь такое время… Нужна энергия…
— Полно, Евгений Петрович, повторять вздор. Только и слышишь везде: такое время! Именно такое время, когда надобно подумать посерьезней, а не сочинять бумаги и пугать людей! Вы вот тут сочиняете циркуляры и думаете, что делаете дело. У нас в губернии голод, а вы и этого не знаете. Нас и спрашивать не хотите, а когда удостоите, и вам отвечают не по-чиновнически, так вы приходите в ужас. Даже моя записка показалась ужасною. Ну, что же в ней-то ужасного, скажи-ка по совести?
— По моему личному мнению, она… несвоевременна. Здесь же она произвела более сильное впечатление.
Вязников усмехнулся.
— Кажется, и форма-то очень мягкая, и наконец разве мы не вправе…
— Не уходился еще ты, Иван Андреевич, как посмотрю! — проговорил г. Каратаев, дотрогиваясь до руки Вязникова. — Допустим, что твоя записка высказывает вполне справедливые мысли, допустим! Но мало ли справедливых мыслей, которые высказывать нельзя, несвоевременно, если не желаешь подвергаться риску? Неужели же ты полагал, что здесь записку твою похвалят?