Ашанин благоразумно рысью взбежал на мостик и, приложив руку к козырьку фуражки, остановился перед адмиралом. Адмирал уже отходил. Во-первых, катер благополучно вернулся и, во-вторых, сам смелый, он любил смелость. Взглядывая на это раскрасневшееся, еще возбужденное лицо Ашанина, на эти еще блестевшие отвагой глаза, адмирал словно бы понял все те мотивы, которые заставили Ашанина не видать опасности, и не только не гневался, а, напротив, в своей душе лихого моряка одобрил Ашанина. Ведь и сам он в молодости разве не сумасшествовал точно так же и не выезжал в бурную погоду на маленькой шлюпке под парусами? Тем не менее он считал своим долгом в качестве адмирала «разнести» Ашанина и потому, напуская на себя строгий вид, проговорил:
— Скажите, пожалуйста, вы с ума, что ли, сошли?
И так как Ашанин не счел возможным отвечать на такой вопрос, то адмирал продолжал:
— Только сумасшедшие могут не брать рифов в такой ветер… Только безумные молодые люди! Разве вы не понимали, какой опасности подвергали и себя и, главное, людей, которые были под вашей командой?
Такая постановка обвинения очень задела Ашанина, и он с живостью ответил:
— Я не думал, ваше превосходительство, чтобы была опасность.
— Не думали?! Что ж, тогда, по-вашему, опасность? Когда бы вы в море очутились, а?
— Я, ваше превосходительство, как видите, не очутился в море! проговорил Володя.
— А могли бы очутиться… если я вам говорю! — возвысил голос адмирал. — Могли бы-с! Налети только шквал, и были бы в воде… Слышите?
— Слушаю, ваше превосходительство.