И, странное дело, Заречный не гневался за эту страстную речь, дышавшую искренностью и тоской восторженного честного юноши, разочаровавшегося в учителе, которого боготворил. Страшно самолюбивый, Николай Сергеевич даже не испытывал боли оскорбленного самолюбия и не пытался отнестись к филиппике Медынцева с высокомерным презрением непонятого человека.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Видимо потрясенный этими словами юноши, профессор молчал.
И это молчание и грустный вид Заречного смутили студента. И он порывисто проговорил, утирая слезы:
— О, простите меня, Николай Сергеич… Я позволил себе… Но если б вы знали…
— Я не сержусь, — мягко, почти нежно остановил его Заречный… — Я понимаю вас…
Когда студент ушел, Заречный долго еще сидел неподвижно за письменным столом.
Он невольно припоминал эти страстные упреки молодой души, и с ним произошло что-то особенное.
Он не сердился и не обиделся, а в приливе охватившей его тоски, в каждом слове этого бедняги, стоявшего одной ногой в гробу, чувствовал горькую правду и свою вину перед ним.
«И перед ним ли одним?» — пронеслось в голове у профессора.