— Но, милая… Ушел пароход и дойдет, куда нужно… Зачем же ты тревожишься?..
«Зачем тревожиться!?» — подумала Матреша.
И, едва сдерживая слезы, Матреша сказала:
— Мне некогда, барышня. Надо накрывать к завтраку!
Но, чтобы утешить Матрешу и она «не имела мрачного вида», совсем не подходящего приличной горничной приличного пансиона, Ада Борисовна сказала, что задержит на минуту, и проговорила:
— Верь, Матреша, что опасности нет (и подумала: «а если будет, тогда и плачь!»). Капитан же знает, и хороший капитан… И будь благоразумнее: не тревожь себя. Не распускайся. Не кажись неинтересной, Матреша… Ты ведь хорошенькая, и надо беречь красоту… Мало ли какие мнительные мысли приходят в голову, но не следует давать им воли… Ты думаешь, Матреша, и у меня нет тоскливых дум? И мне бывает грустно, но я знаю, что у меня есть обязанности перед жильцами, и… на людях я любезна… Я обязана… Будь же хоть при жильцах не такой грустной… Сделай для меня… У нас ведь в пансионе порядочные люди, а не бог знает какие.
Матреша наконец вышла.
Все эти льстивые разговоры «Айканихи» не только не успокоили и не обрадовали, но еще более возбудили Матрешу против хозяйки. И она казалась молодой женщине бессердечной, сухой и отвратительной с ее «подлыми», лукавыми советами, чтобы удержать жильцов.
С каким злорадством объявит она Айканихе об уходе… «Только получу телеграмму, что пароход пришел в Керчь и Антон здоров!»
Так думала Матреша, накрывая на стол, и по временам надежда закрадывалась в ее сердце.