— Молодцами! — довольно шепнул он подававшему ему белобрысому вестовому с выкаченными глазами и наложил жене и себе по большому куску форели.
— Это ты, Ника, можешь так есть в такие минуты! — шепнула пикантная брюнетка, и в ее черных красивых глазах, только что бесконечно покорно-грустных, уже стояло выражение упрека и неудовольствия.
— Надя… Что ты? — чуть слышно промолвил лейтенант.
— Хороша любовь!
— Надя!
— На три года расстаемся и… навалил… Ты можешь есть, а я… я не могу…
— И я не могу… Так, нечаянно… Какая еда теперь!..
И лейтенант не без тайного сожаления только ковырнул рыбу и стал говорить о том, как будет тосковать.
Пикантная брюнетка не дотрагивалась. Глаза ее снова стали бесконечно грустными. Все могли видеть, какая она несчастная Пенелопа*.
— Еще бы нам не тосковать, милая Надежда Викентьевна! — заметила высокая, полная и некрасивая дама, сидевшая рядом. — Они, — и некрасивая дама строго взглянула на своего мужа, старшего штурмана Василия Ивановича, худенького, маленького и скромного человека лет под пятьдесят, — они там будут веселиться, а мы…