— Хорошо… Завтра напишу…
— Завтра?.. Мне бы теперь, пока все спят… Уж вы простите…
— Отчего это ты ночью писать вздумал?
— А так, мысли в голову лезут, и сна нет… Если вам не трудно…
Венецкий принес бумагу и перо и присел около.
— Ну, что же писать?
— А напишите вы брату Леонтию Иванову, что, слава богу, поправляюсь и что по милости господа вернусь домой с одной ногой, за что пенсии буду получать целых три рубля в год, а може и четыре. И еще пишите, ваше благородие, чтоб он не думал, будто здесь очень радостно… Тоже и у нас свои мироеды есть, только они здесь прозываются не так, как у вас, мол. И тоже нашему брату, солдату-христианину, прижимка отовсюду большая, а надежда малая. И ротный, и фельдфебель, и капральный охулки на руку не кладут, а мы, мол, нередко сухариком закусывали да слезки глотали за святую Русь… Так-то… И как есть я теперь калека… И на том, мол, спасибо, а то многие помирали, — и того хуже…
Акимов остановился.
— И напишите, ваше благородие, еще, что и здесь господа нашего брата любят, как кошка собаку… Хороших господ мало; есть — нечего греха таить, а мало… Вы думаете, мужики, что так оно и следует быть, а в мыслях у меня, что не так оно следует быть и что ежели даже и собаку лупцовать, то она не сможет. А главное, от нашего затемнения…
Долго еще диктовал солдат, и когда Венецкий наконец кончил, то Акимов просил его отослать письмо.