Елена взглянула на конверт, тихо вскрикнула и быстро выдернула конверт из рук изумленного генерала.
Как только она прочла первые строки письма, по бледным ее щекам разлился яркий румянец, глаза блеснули радостью, и все ее лицо засияло таким счастьем, что отец с восторгом смотрел на Елену, не вполне понимая, что такое случилось.
— Папа… голубчик… Возьми, читай… Он жив… Он слегка ранен… Он…
Елена не могла больше говорить. Слезы брызнули из ее глаз, и она бросилась к отцу на шею.
— Теперь, папа, я скоро поправлюсь совсем… И мы поедем туда… не правда ли? — говорила она, справившись с неожиданным счастьем, нахлынувшим на нее широкой волной.
— Поедем куда хочешь, поедем! Только сперва поправляйся, моя радость! — смеялся старик, пробегая письмо. — А пока напишем Алексею… Ишь письмо как долго шло!.. А моих он ни одного не получил… Не лучше ли телеграмму? как думаешь? Быть может, он и сам приедет сюда… Рана пустячная!.. Вот и на нашей улице праздник, голубушка! — весело болтал старик, покрывая поцелуями счастливое лицо Елены.
Глава двадцать седьмая
В суде
Разбор знаменитого дела о подложном духовном завещании наконец был назначен и объявлен в газетах. Дело это возбудило большую сенсацию в петербургской публике; все спешили достать билет на это судебное представление. Об этом деле писалось в газетах, о нем говорилось в обществе, все ждали пикантных разоблачений и фривольных подробностей. Дамы упрашивали мужей, братьев или любовников во что бы то ни стало провести их в суд и ждали этого дня с нетерпением. Счастливцы, доставшие билет на вход в залу заседания, готовились провести очень весело время. В качестве героини должна была появиться «знаменитая вдова», о которой ходили легендарные истории; разнообразие их за последнее время возбудило любопытство до последней степени; затем рядом с ней должен был появиться «красавец Башутин» и, наконец, столько свидетелей, между которыми так много людей из порядочного общества; лучший прокурор будет обвинять и талантливейшие адвокаты будут защищать подсудимых… одним словом, предвкушалось много наслаждений. В эти дни забыты были даже военные действия, — процесс поглотил общественное внимание. Всякий хотел непременно увидать эту очаровательницу, посмотреть, как сшито ее платье, как станет она держать себя на суде, будет ли плакать или не будет, станет ли рассказывать все или обойдет пикантные подробности молчанием… Явятся ли все свидетели, и не заболеют ли некоторые из них. За неделю до процесса даже пронесся слух, что интересная вдова убежала за границу, но на другой же день дамы были обрадованы известием, что слух этот не имеет никаких оснований. Слухи, один другого нелепее, менялись ежедневно. То говорили, что адвокат вдовы, по уши влюбившись в нее, не только отказался от гонорара, но предлагал ей вместе со своим состоянием руку и сердце и даже надежду во что бы то ни стало оправдать ее; то рассказывали, что кто-то шепнул кому следует, чтоб интересную вдову судили полегче; затем барона Зека обвенчали с интересной вдовой в церкви дома предварительного заключения несмотря на то, что у почтенного барона была жива жена, и когда это оказалось невозможным, то объявили, что интересная вдова в чахотке и будет внесена в залу суда в кресле. Это была самая приятная новость. Предстояло увидеть Травиату в окружном суде и вместо Мазини или Капуля[20] прокурора и защитников.
С половины одиннадцатого места для публики стали наполняться. В коридорах суда стояла давка. Судебные пристава сбивались с ног. Дамы, не имевшие билетов, употребляли всевозможные лукавства, чтобы проскользнуть через барьер… Одна элегантная, очень хорошенькая женщина так жалобно просила пропустить ее, что даже сердце блюстителя порядка не выдержало, и он отворил дверцы… Оставалось тронуть судебного пристава. Барыня выбрала самого юного, без особенного труда нашла лазейку в его сердце и, торжествующая, наконец пробралась в заповедное место.