— Дело дрянное… Помните, я запьянствовал тогда, года три тому назад?.. Ну, со мною такая же штука была… По усам текло, а в рот не попало! — как-то неловко сшутил доктор, делая кислую гримасу. — Так вот и не женился… Да оно, пожалуй, и лучше… Нам, худощавым, жениться не следует… Жены нас любить не станут… Желчи много, ну, а вам… Эка вы какой… — с какой-то мягкостью, вовсе не шедшей ко всей его долговязой фигуре, проговорил доктор. — Чайку все-таки выпейте, юноша, и — не сердитесь, голубчик, если слова мои слишком жестки… Согрейте их в вашем добром сердце…
Венецкому стало легче от этих участливых слов приятеля. Он все еще возвращался к своей «штуке», как называл это дело доктор, и бранил мать Елены.
— Это, конечно, она… Кому больше… Она самую эту интригу подвела! — проговорил Неручный. — Но все-таки бросьте вы все это… Ведь не станете же вы, дорогой мой, мстить?.. Нынче, во-первых, мировые, а во-вторых, — не шалопай же вы в самом деле?..
— Но мне бы узнать…
— Да что узнавать?.. Она с Борским, слышал я, амуры разводила…
— Рассказывали…
— Ну, а теперь дочь выдала… Это в порядке вещей. Верно, теперь птенца какого при себе содержит, а как штукатурка-то выручать не станет, — ну, тогда в благотворительное общество почетным членом и насчет нравственности… Тоже, батюшка, и я при своей лени, а на кое-какой практике понаблюдал этих барынь. Вот только дочек они напрасно губят… Сынки — те нынче все больше в окружных судах в звании червонных валетов…[6] Ну, да вы и сами все это отлично знаете…
Долго просидели они вдвоем, долго еще Венецкий возвращался к началу, и долго еще Неручный терпеливо выслушивал порывистые излияния молодого приятеля, ласково посматривая на него своими большими синими глазами.
— Ну, а вы как? — спросил наконец Венецкий, забывший в порыве своего горя даже спросить у приятеля, что он поделывает.
— Да так, лечу помаленьку, помаленьку учусь, помаленьку читаю, а больше всего ленюсь… Вот, верно, скоро нашего брата на войну погонят. Там лень-то сбросить придется! — серьезно заметил Неручный.