Смычков еще громче рассмеялся. Улыбнулись и другие, находившиеся в центральном посту.
Бомбежки больше не было. Уйдя на глубину, мы снова легли на нужный нам курс и через полчаса уже продолжали наш внезапно прерванный обед. Настроение у всех было веселое, приподнятое. В четвертом отсеке, где питалась вся команда, стоял непрерывный хохот. В центре внимания матросов были два друга — сверстники и однокашники по службе — Морозов и Тюренков. Оба с различными характерами и наклонностями, но обладающие своеобразным, только им присущим юмором.
Мнения сходились на том, что за сегодняшним обедом был бесподобен Тюренков. Всегда молчаливый, он сейчас в разговор товарищей вставлял короткие, лаконичные и очень остроумные реплики. Впервые за всю свою службу на корабле он рассказывал смешные истории. Как говорили матросы, — «крепко развернулся, браток!» Его ближайший друг Морозов покатывался со смеху, а в конце концов с серьезным, невозмутимым видом глубоко залез рукой в карман своих старых рабочих брюк и, пошарив там, с торжественным видом поднял кверху латунный потертый пятак, обдул его и, осторожно поддерживая двумя пальцами, опустил монету в нагрудный, всегда чем-то забитый карман рабочего костюма Тюренкова. Хохот, смолкнувший пока все следили за проделками Морозова, разразился с новой силой, когда тот завершил свой удар по «противнику» краткой, но выразительной фразой «За остро-у-у-мие…» и с видом победителя, сделавшего удачный ход, как ни в чем не бывало сел на свое место.
Тюренков не сразу нашелся с ответом и, несколько растерянный, смотрел с добродушной улыбкой. Этот первый поединок перешел во всеобщую перепалку: каждый пытался переговорить другого, по-разному оценивая действия противников.
Неудивительно, что обед несколько затянулся. Всем было весело, и я не торопил людей; до всплытия оставалось еще много времени. После обеда приступили к уборке в отсеках, что всегда делается перед всплытием, так как в надводном положении даже при штиле ощущается небольшая качка.
Все, особенно «табакуры», нетерпеливо посматривали на часы, иногда выразительно чмокали губами, предвкушая первую глубокую затяжку после такого тяжелого дня и хорошего, веселого обеда. Все подготовились к этой минуте, свернув из газеты огромные цыгарки и набив их «краснознаменной» махоркой, как ее называли матросы.
Почти у каждого можно было видеть в руках свернутую цыгарку, хотя до всплытия оставалось еще двадцать минут. Я сидел в кают-компании за столом, когда в люке переборки, отделяющей второй отсек от центрального, появилась голова Тюренкова; стараясь сделать лицо серьезным, он предупредительно доложил:
— Товарищ командир, ваша трубка уже набита «золотым руном».
Все офицеры добродушно рассмеялись новой, немножко наивной выходке Тюренкова, которая, как потом выяснилось, была вызвана желанием его товарищей соблазнить меня прелестью закурки и склонить к решению всплыть раньше намеченного срока.
Тюренков, смущенно улыбаясь, несколько минут ждал ответа, неловко ворочался в люке. Сдерживая смех, я поблагодарил его и, посмотрев на часы (до намеченного всплытия осталось еще пять минут), отдал приказание занять свои посты к всплытию. Не прошло и полминуты, как последовал доклад о том, что все стоят по местам. Время выполнения приказания было поистине рекордным.