Он явно уклонялся от разговора.
— Буду откровенен, — продолжал Фомичев. — Ставится вопрос так: можно ли дальше доверять тебе руководство цехом.
— Очень любопытно! Очевидно, не имеет значения, что я выполнял план, забыта моя работа в военное время.
— Что вспоминать прошлое! Разве это дает тебе право распускаться?
— Ты мое прошлое не трогай. Оно мое! Что ты знаешь, как мы работали в войну? Нам было трудно, очень трудно. Руды нехватало, так мы все медесодержащие материалы раскопали на заводе и все в печи отправили. По неделям из цеха не выходили, вот на этом самом столе по очереди спали. Белья месяцами не меняли.
— Какой героизм — не меняли белья. А мы на фронте аккуратно брились, подворотнички меняли. Ко мне заросший щетиной солдат не имел права обратиться. В этом ли дело? Ты прошел проверку военного времени, почему сейчас не выдерживаешь проверки, пачкаешь честь советского инженера?
— Чем я пачкаю эту честь?
— Не ведешь цех, устранился от рабочих, не помогаешь заводу решать новые задачи. Разве можно это терпеть? Как ты относишься к Годунову, к фронтовику-инвалиду? Ты же помнишь, как он работал до войны. Ты обязан был помочь ему опять стать передовым человеком. А ты что сделал? Поднял скандал. Кому из рабочих, мастеров помог ты в последнее время? Где твои ведущие люди? Чего уж кичиться прошлыми заслугами! Их ценят, если в настоящем человек оправдывает прошлую славу. Нечего оглядываться все время назад — можно шею свернуть.
— Может быть, я устал. Изнашиваются не только машины, но и люди. Ведь есть закон усталости.
— Тогда так и скажи. Но я не верю этому. Нет ли у тебя других причин? — в упор спросил Фомичев.