— Послушайте теперь меня, — как можно мягче сказал Фомичев. — Мы стали хуже работать? Я это знаю. Но сейчас надо думать, как все поправить. Думать всем. Вы же забросали меня упреками — тут плохо, тут развалено, тут запущено. Но не сказали, каково же участие лаборатории в заводских делах? Или вы только накапливаете материал о скверной работе?
— Вы даже сегодня не очень поверили моим цифрам, — упрекнула Жильцова. — Главный инженер должен больше интересоваться работой лаборатории. Мы ведь занимаемся только контрольными анализами. И вас это устраивало. За три месяца главный инженер не нашел времени заглянуть в лабораторию.
— Принимаю упрек.
«Устала она, бедная! — подумал Фомичев. — И продрогла…»
— Где вы живете? Кажется рядом с Немчиновыми?
— Вы хотите меня проводить? — удивилась Марина Николаевна.
Они тихо двинулись по улице, засаженной тополями и низенькими кустиками акаций, мимо двухэтажных деревянных домов с балкончиками. В окнах уютно белели занавески. Небо все голубело и голубело. Прямо на гребне горы выступали четкие силуэты сосен. Внизу проступали бордовые гранитные складки, словно струи остывшего шлака.
Сначала они шли в ногу, но у Фомичева шаг был более широкий, и он все время сбивался. Тогда он осторожно взял под локоть Марину Николаевну. Она как будто и не заметила этого, продолжая держать обе руки в карманах.
Возле четырехэтажной школы-десятилетки Фомичев и Жильцова свернули на улицу новых каменных домов. Балкончики, как ласточкины гнезда, лепились на зданиях. Молодые тополи выбросили пахучие листочки. Под ногами похрустывал гравий. Два крайних дома, выложенных до четвертого этажа, еще стояли в лесах.
Справа виднелся Дворец культуры — высокие колонны, полукруглый подъезд, и на фронтоне выразительная скульптурная композиция: рабочий, колхозник и воин. На круглых матовых фонарях, у подъезда горел отсвет утренней зари.