— Как это мне мешает! — с досадой говорит Сазонов.
— Верю, — соглашается Фомичев. — Так и должно быть.
Разговор опять шел о Годунове. Дела у него идут отлично. Опыт работы по графику оправдал себя. Марина Николаевна и ее помощники все время дежурят в смене Годунова, уточняют наилучший технологический режим.
Да, смена Годунова отнимала много времени у Сазонова. Но Фомичев видел то, чего, возможно, не замечал начальник цеха: работа у него все улучшалась, нарастал в цехе общий подъем. Изменился Сазонов. Он теперь не придирался по пустякам к людям, не отсиживался в конторке, а весь день носился по заводу, не давая покоя своим подчиненным, ссорился с диспетчерами, если хоть на минуту задерживалось прибытие составов с материалами, сам находил главного инженера, а не ждал, когда тот придет к нему, звонил в серьезных случаях Немчинову. Шел за помощью к Данько.
Другой человек!
Правда, еще находили на него минуты, когда он, словно махнув на все рукой, говорил, что не стоит все принимать так близко к сердцу; если это нужно заводу, то и без него сделают, зачем ему хлопотать больше всех. Но Фомичев успевал во-время образумить его.
— Годунов очень хорошо ведет смену, — заметил Сазонов. — Играет на печах, как у нас говорят. Через два дня переводим все смены на новый график, и если дела пойдут плохо, ведь на меня навалятся. Я буду во всем виноват.
— Навалимся. Па кого же нам и наваливаться? Ох, как навалимся, если сорвешь.
Сазонов покосился на главного инженера. Ему не нравилось это свирепое добродушие. Про себя он продолжал называть его чуть иронически «начальством».
— Я предупреждаю, — раздраженно сказал Сазонов, — эстакаду расширить не успею. Мне нужны люди, а вы их не даете. Данько я уже сообщил. Требуйте, но и обеспечивайте.