Заводские сутки начинаются в полночь. В этот час в поселке люди ложатся спать. Гаснут в окнах огни. В парке музыканты играют последний вальс. Заводской диспетчер откладывает в сторону большие листы, на которых он отмечал часы прибытия составов с рудой, выпуска металла из печей, простои оборудования, аварии, и берет новые, чистые листы.
Далеко разносится басовитый голос гудка медеплавильного завода.
Начались новые сутки.
В ватержакетном цехе тоже начались новые сутки. Как будто обычная заводская ночь. Но многие в ватержакетном цехе будут вспоминать ее. Она будет памятной Сазонову, Фомичеву. Годунову эта ночь напоминает ту, когда он, услышав о рекорде Стаханова, устанавливал свой на Урале.
Сегодня цех начинает работать по новому графику. Кажется, все предусмотрено, все сделано, но кто знает, какие неожиданности могут случиться в течение суток? Сутки! Ведь это так много! Вот почему так неспокоен Сазонов. Он замечает на верхней площадке директора и парторга завода и обходит их стороной. Сейчас ему не до расспросов, не до разговоров.
Немчинов и Данько стоят рядом, покуривают, смотрят. Они говорят о войне в Китае, о событиях в Берлине, где так обострились отношения с бывшими союзниками, о всей гнусной политике англо-американского империализма, о ходе уборки урожая на юге нашей страны. О заводских делах уже вес сказано — сейчас надо ждать, как выдержат ватержакетчики график первого дня работы.
К ним подходит Фомичев.
— Все как будто хорошо. Трудным казалось перевести цех на график. А теперь кажется: как это раньше мы о нем не подумали?
— Положим, — охлаждает его Данько, — не так уж просто было. Вспомните, как с Сазоновым возились.
— Работу только начали, — добавляет Немчинов. — Посмотрим, как справятся.