Василий Петрович слушал его, чуть склонив голову. Данько говорил о месте мастера в жизни завода, о годах, отданных заводу, стране.
— Наше пожелание юбиляру — жить еще долгие годы. — Данько повысил голос. — Скоро над заводом загорится звезда нашей с вами победы, товарищи. Ватержакетчики сегодня начали работу по-новому, ввели строжайший график на печах; их примеру следуют и другие цехи. Надо, Василий Петрович, и отражательному цеху выходить в передовые. Вот и пью за ваше здоровье и за вашу новую близкую победу.
Василий Петрович встал. Он приготовился ответить речью, откашлялся, провел рукой по усам, но вдруг торопливо подался к двери.
— Иван Анисимович! Как у вас?
На пороге, приглаживая рукой волосы и обдергивая пиджак, стоял Кубарев, ослепленный светом. Фомичев нетерпеливо встал.
— Ну, как? — спросил он.
Кубарев взглянул на него строго и озабоченно, словно принес неприятное известие, но не выдержал, махнул рукой, усмехнулся и развел торжествующе руками:
— Разве пришел бы, если бы что не так вышло. Все, что обещали, Владимир Иванович, сполна выполнили. Меня на пир послали и всем передать велели, что сработали по новому графику.
Гости разом заговорили, зашумели.
Кубарев, пробираясь к своему другу, рядом с которым ему уже освободили место, остановился возле Немчинова и Данько, пожал им крепко руки.